Туфли


Моё: и иллюстрация, и рассказ. предварительно благодарю, буду далеко повременить ваших отзывов.Туфли

Что же бывает иногда на свете!
Тихое жизнь было счастьем немого помешательства, и не было около ничего, исключая сонного мира. спокойствие впал в анабиоз синих квартир, сизых амебных гостей и прозрачных, как атмосфера самого первого в жизни вдоха, бутылок водки и круглых самоваров. да жили человекоподобные амёбы.
Когда-то между амёб жил некоторый Тулик Петрович: усатое вещь с морщинками, походившими на порезы, втиснутое в грязный старенький костюмчик с зелеными полосочками… Тулика Петровича другие амёбы звали «Арбузом». хотя Тулик Петрович был и долговяз, и худ, и на арбуз походил, пожалуй, только своим костюмом. Когда-то Тулик Петрович был человеком, Но это было уже таким далеким, как неясный из детства.
И завидовал ему деревня молодой подъезд: около Тулика Петровича на лапах изо дня в число сияли начищенные, изящные импортные туфли. женщина Тулия Львовна в сером пуховом платке плевала с лестничного пролета на лысину Тулику Петровичу и гудела:
— Ишь, какой деловой хрен тогда выискался. Глянь, Марь Ивановна, да и таскает свои шкорлупки. пребывать людям не дает своим шарканьем.
И Марья Ивановна деловито поддакивала, насупившись через старческие усы:
— Сволота! так точно чтоб он сдох, козел! … – дальше они с Тулией Львовной в согласие напевали, посвистывая, непечатные ругательства, а Тулик Петрович, от века до века печальный и неясный даже жившему на лестнице бомжу, исчезал в своей квартирке. Бомж лениво приподнимался на засаленном грязном локте, и, харкнув в угол, откровенный в морду серой крысе, укладывался вновь спать; он долго-долго достаточно кряхтел, якобы снились ему пузатые саквояжи со свежей, как капуста в огороде, валютой…
В 1 из глухих синих вечеров бомжа этого растолкал Тулик Петрович. Его зa плечо трясет, и самолично трясется, как нервнобольной. Кагда неясный с бомжа сошел, причем недавно скоро и в 1 миг, точно от какого удара, тот вскрикнул испуганно:
— Чё должен Я тебя трогаю?! – и даже крестом себя осенил.
Костюмчик на Тулике Петровиче торчал колом, преимущественно вывернутые наружу карманы и воротничок жакета. Пухом взъерошились волосы на судорожно дергавшей мышцами лица голове. Она, голова, синела в вечернем свете как одуванчик, от чего в облике Тулика Петровича появилось вещь замогильно-сумасшедшее.
— Товарищ… Будь человеком, забери. Подальше… Только самовольно не носи, умоляю. – пролепетал сбивчиво Тулик Петрович, утирая пот с бледного лба порванным полосатым рукавом, и протянул, лже- в никуда, свои черные, блестящие от гуталина туфли.
Бомж, тупо на них глядя маленькими свиными глазками, перевел кроме мнение на макушку Тулика Петровича и истерично запищал, давясь хихиканьем:
— согласен на кой они мне, туфли твои. опять всю парадную что бы на уши поднять, что ль. тожественный мне тут…
Тулик Петрович оглянулся по сторонам, и, прикрыв зев рукой, зашептал бомжу на ухо:
— Забери, я тебя Христом-богом прошу. Я тебе валюты дам цельный чемодан, и котлет полную кастрюлю. Говяжьих. Только выбрось подальше. Я быстро наблюдать их не могу…
— Испугался Тулью Львовну с Марь Ивановной, клуш старых! – засмеялся бомж. – Ну, чтоб дали ящик валюты и котлет кастрюлю в придачу… начинать сюды свои туфли.
Когда Тулик Петрович приволок ящик и котлеты, бомж ехидно просипел:
— сам по себе не носи, ага. корыстолюбие сгубила буржуя. Щаз, да.
И влез в черные туфли…
Через час на клетчато-кафельном полу с безвкусным морщинистым кракелюром дымились черные лакированные мужские туфли с торчащими колом из них обугленными штанинами, сгоревшими приблизительно по щиколотку. около на боку застыла пустая масть кастрюля, расписанная в красивый цветочек. ящик остался нетронут. Осталась, правда, еще раз засаленная, Но пахшая типографией «Правда», смятая.
Не было на лестнице никого, и молчание находилась такая, так сказать мира вдобавок не было.
Приехали окосевшие санитары в ситцевых малахольно-детских шапочках. На скорой, испещренной ржавыми язвами.
Один из них, затянувшись папироской, изрек пискляво:
— Туфли – изъять.
И выпустил дым, отвернувшись, как бы плюнул после левое плечо.
Второй перекрестился, вытаращив рыбьи бездумные глаза:
— конечно что ж это такое… Штанины есть. А покойника нет, следовательно быть.
И погрузили на носилки туфли, и укрыли простыней.
— И гораздо удаваться это теперь?
— Хрен его знает… Повезем в морг. Хоронить-то надо?
— Надо.
Шаги их стихли внизу, около двери. ящик остался нетронутым. Кастрюля тоже…
Вскоре хоромы очень опустел – куда-то вместе все делись, как лже- померли.
В маленькой коммуналке, где жили Тулия Львовна с Марьей Ивановной, осталась только что паутина и пыль, так точно и в квартире Тулика Петровича уже не мало годов как остановились ходики и смолк радиоприёмник.
Чемодан все же увели. после и кастрюлю некоторый уволок, не погнушался.
И следовательно очень пусто, лже- родится вот-вот небывалый малый истерически-счастливый покой с новыми лицами, кастрюлями, чемоданами и туфлями.
Снова наступает лето… около кого-то близко поет магнитофон. И весело цветут тополя, и летит их волос по всей земле.
Стены дома осыпаются старой пожелтевшей штукатуркой: терем сносят.
Туфли Тулика Петровича да и стоят в коридорчике старого белого морга, спрятанного где-то между этих тополей, как пенек. Дряхленький семидесятилетний патологоанатом по фамилии Могилевский оставил их себе, хотя и не знал никакого Тулика Петровича, конечно и который его знал, за вычетом как старух Тулии Львовны и Марьи Ивановны?
Могилевский, выйдя в дежурный раз из секционной, закуривал «Беломорканал», и, выудив из кармана серебряную, дореволюционную кроме фляжку, говорил, поглаживая носы туфель, пылившихся на полочке:
— Народятся паки новые. так себ е плохого, – дрожал его голос, и, утирая старческую слезу, он продолжал, – А около тебя, голый ты человек, и могилы-то нет.
Нынче-то вырубили и тополя, и морга тово нет. Ясное дело, умер и Могилевский. Но ему не грустно – пьянствует себе где-то на том свете и смеется старичок. Виделись намедни: он меня по молодости взрезал и смеялся до слез – он ведь тогда, граждане, алкоголиком не был еще.
Правда, ни Тулика Петровича, ни сгоревшего весь бомжа, ни старух из коммунальной квартиры нет ни на этом свете, ни на том. Вот гораздо они делись?