Вот и лето прошло


Моя небольшая книга с замогильной ностальгией. одолжение приходить в психоделический Питер!
Фото, завершающее повесть, и мое.
Заранее причинность всем зa уделенные время и внимание.

«Вот и лето прошло,
Словно и не бывало.
На пригреве тепло,
Только этого мало…»

София Ротару «Вот и лето прошло» к/ф «Маленькая Вера»

Постсоветская книга
в пяти картинах
без времени, пролога и эпилога

Картина первая

Это был солнечный, ничем отдельно не замечательный ленинградский день. Матушка-Нева, зеленая с перепою, вздыхала о чем-то, омывая изнывающую от зноя гранитную мостовую, и всюду, кажется, ей было тесно, да и ходила ее бездонная грудь, да и плевалась Матушка-Нева в стариков-сфинксов на Университетской набережной: даже всех туристов распугала, набуянила. Был это, вроде, восемьдесят девятый год, начинать а там и перестройки, и новостройки, и все дела. холодный такой, словом, бардак, и по-этому последние маленькие чопорные немцы и французики улепетывали отсюда, прижимая к дрожащему сердцу пухлые валютные кошельки. Но нет-нет конечно накатит на них в Европах русская такая щемящая тоска, и, достав за дивана бутылочку «Столичной», они таинственно вздыхали:
— Рашн вотка!..– и мурлыкали вещь себе под нос.
На большее сил им не хватало, чрезмерно быстро был, видать, отуплял их образованный шок… начинать конечно не о них речь, это совсем, очень другая быстро история… Потом, может, наскоро про них поговорим.
Веселое же времечко было!.. Молодежь наша, правда, счастливая ходила, морды около них сияли как пятаки. И все с гитарами или же пивом, обкуренные. Неформальные такие все, ненормальные и довольные. Занырнут вечер в только дворик-колодец и до утра там колобродят, буянят по пьяни.
Нашлась и в тот августовский число платье таких любопытных мальцов-удальцов. Звали их Юра и Витя, и были они в кожаных куртках, а немытые патлы их торчали кольями. Спускаются, значит, Юра и Витя по ступенечкам ей-ей к Неве-Матушке, а та их как окатила со всей силушки! Но этим хотя бы хны. Они засмеялись, как идиоты, и кинулись кричать от только им понятного счастья, и бросились чмокнуть гранитную мостовую.
Юру и Витю ныне с утречка выпихнули из психиатрической лечебницы. Тощая, как крестьянская кобыла, медсестра сказала им: «Всё, ребятки! Именем Союза Советских Социалистических Республик, – тогда она отчего-то перекрестилась, – чешите-ка вы отсюда. Нам все и вас больше помогать нечем. Нам вон самим ныне зарплату выдали ночными горшками, а скоро, глядишь, дерьмом высказывать начнут!» – и швырнула пацанам их незамысловатое барахлишко. Врачиху звали Татьяной Сергеевной. чрез не мало годов она растолстеет раз в пять от неведомой нынешней мировой медицине болезни, побелеет, как саван, и помрет, ползая по полу вымирающей коммуналки где-то на Петроградке…
Приоделись наши молодцы, приняли вид человечий. Юра умильно уставился на Татьяну Сергеевну:
— Бошку-то хотя вымыть можно?
— Не положено.
— около нас же вши заведутся, Танечка! – взвыли Юра и Витя в голос.
— Мыла нет, – сухо ответила Татьяна Сергеевна.
— Даже дегтярного? – подмигнул ей Витя, застегивая рубашку.
— Дегтярного! – озлобилась Татьяна Сергеевна. – тогда хозяйственного нет! Ложки чистить нечем… Ишь, барчук. Все, все, давайте чешите отсюда. В морге вас намылят, Кагда сторчитесь.
Тихонько выудив за пазухи бутылку с чистейшим спиртом, прозрачным, как слеза ребенка, Татьяна Сергеевна тихонько передала ее Вите. около тово даже зрачки расширились, точно около кота, Кагда он завидел, как сверкнуло лучистое содержание бутыли в золоте летнего солнца… На радостях Витя даже ущипнул Татьяну Сергеевну зa сухой зад, и та, съехидничав, зацокала по коридорчику и скрылась зa некоторый белой дверцей, гораздо посторонним вход был воспрещен. Больше ребятки Татьяну Сергеевну подобный не видели.
Долго шатались под солнцем Витя и Юра и бились в пьяный истерике своего счастья. И было плевать на все. Свобода, мать ее зa ногу! Даже по хабарику подобрали с поребриков каких-то переулочков Васильевского острова, утопавших в пышной зелени.
Уселись около сфинксов в конце концов.
— Заночуем во дворах или же в падике каком… – мечтательно протянул Юра.
Витя отхлебнул из бутылки и протянул ее товарищу.
— А с утреца поищем, чего тогда на дне есть, Невы родимой… Может, сдадим лома всякого, чего найдем, ей-ей пожрать купим.
— или же на электричке в поселки сгоняем, пошаримся по огородам.
— Э, не, братец. Я в огороды не полезу. Петьку-Черта застрелил козёл некоторый в марте. как собаку замочил… И похоронил в огороде.
Замолчали оба, помянули товарища.
— Это нам к тому же повезло с тобой, посидели до июля, – крякнул Юра, – хотя с крышей над башкой.
— А начинать сфинксов стырим?
— По кусочкам, что ль? И кому они нафиг нужны?
И неожиданно ухмыльнулась древняя египетская кусок стоймя над головами около ребят.
— Дебилы вы, ой дебилы… Посмотри на них, побратим мой! Это особенные экземпляры. – тогда неизвестный устало покачал своей каменной головой, а его сосед смачно харкнул непосредственно в катившийся пропускать трамвай. И грянул в небе синем гром: это расхохотались оба.
Юра и Витя уставились почему-то приятель на друга с такой ужасающей мыслью, что ее, пожалуй, и словами-то не выразишь, Но сводилась она к вопросу о том, а надо признаться ли да далеки цель света и смерть, как им казалось минуту вспять быстро и утро сегодняшнего дня казалось очень далеким, а может, и не было его, никакого утра…
Захрипел сфинкс, подрезая когти ножничками:
— Дуйте на Большую Подъяческую, охламоны. Там, в доме девятом, на третьей лестнице, в квартире книга шесть живет выше- приятель. кликать его Бафомет Иванович. звать три раза, откроет собственной персоной.
Второй же неизвестный закурил сигаретку и, бросив поседевшему Вите чуть не полную пачку, добавил:
— знак прост: ковер-вертолет. Все, пожалуй! – и расплылся в улыбке так, что сигаретка задорно поглядела куда-то в небо. – Папироски хорошие, не бойсь, не отравишься. Мальборо. Импорт-с. Курите на здоровье!
Тут помчались друзья прочь, едва не кубарем катясь по мостам и улицам, успокоившись только где-то около дымчатого, разморенного на солнышке Никольского собора. парламент был светел, как привиденье, увенчанное мерцающими куполами, как нимбом, Но и в сквере казалось им, что это сумасшедшее кряхтенье несется вслед, лишь слышное… Облокотившись на черную ограду канала, Витя тихонько завыл, а Юра задумчиво белел и седел, тихо попивая из горла.
Вытащил около Вити из кармана пачку импортных сигарет, осторожный закурил.
Да как захохочет!
— Слышь… А они настоящие, они реально настоящие!
Ну и протянул товарищу, мол, затянись.
Накурились вволю!.. правда зашагали по каналу, в тени тополей, прямиком к Подъяческой, и озорное солнце достаточно сияло над их безумными и бездумными головами.

Картина вторая

Сразу же опосля третьего, паки более робкого звонка, чем первые два, дверь квартиры комната шесть приветливо распахнулась, пронзительно заскрипев, как спина только старухи, и на пороге возникла симпатичная женщина годов тридцати трех. Облаченная в седой медицинский халат, пестрый мелкими кровавыми пятнышками в области проступавшей пышной груди, она выпустила три колечка табачного дыма и задорно спросила, поправив изящными пальчиками рыжие кудри:
— Вам кого, товарищи?
Остолбеневший Юра потихоньку пискнул:
— Бафомета!.. как же его…
Но тогда встрял Витя:
— Иваныча нам! Ковер. Вертолет.
Дамочка по-плутовски прищурилась, рассмеялась на всю узенькую загаженную парадную и кивнула на коммунальный коридор:
— Проходите, товарищи… Бафомет Иваныч! А Бафомет Иваныч! К вам гости.
И закрыла зa друзьями дверь на хлипкую цепочку. Кивнула, подмигнув, на комнату. Витя лишь поскользнулся на сыром опосля мытья полу, чем вызвал новоизобретенный раскат хохота рыжей дамочки и много в глазах Юры.
В комнате оказалось светло и просторно. На столе величаво и безмолвно возвышались толстый сияющий самовар, белые чайные чашечки в красную крапинку на белых блюдечках, бутыль самогонки… Здесь же были всяческие закуски, вроде кабачковой икры, дырявого сыра, вонючей корюшки, золотистые лимончики. Даже пышнотелая ржаная краюха, от которой да и веяло свежим хлебом.
Во главе стола, с торжественно поднятой хрустальной рюмкой, восседал, дымя трубкой, объект годов болтливый пяти – вылитый Сталин. Только не в кителе, а в белом халате. И ус 1 около объекта был целиком седой.
«Дефицит… на столе!» – ошалело пронеслось в воспаленном мозгу Юры.
«Бандиты. Все, хана! Прощай, мама», — вздохнул Витя.
— Разрешите представиться! Бафомет Иванович Амадеев, – просипел субъект и приветственно кивнул; посмотрев на рыженькую мадам, Бафомет Иванович, улыбаясь, добавил: – А это Яночка Асмодеевна. хороший патологоанатом.
Яна ухмыльнулась и закурила новую папиросу.
— так точно вы присаживайтесь, товарищи!
— Мы безотлагательно сядем, ага, – хихикнул Юра, толкая Витю в бок, чтобы наперво усадить товарища, хотя тот и отчаянный брыкался.
— Вы теснить успеете всегда! – улыбнулась Яна, разливая самогон по хрустальным рюмочкам. – по-этому лучше все же присаживайтесь. зa знакомство!
Весело зазвенели рюмочки. Чокнулись вчетвером и сразу выпили.
Воцарилась тишина. Раздавшееся зa окном хихиканье побудило Яну воодушевиться и ловко выбросить дотлевающий остаток торчком в форточку. Больше ни один человек не хихикал.
Пожевывая корюшку и хищно клацая потемневшими зубами, Бафомет Иванович нарушил тишину.
— Значит, Витя и Юра… Да, мне быстро отзвонились Валечка и Сенька. Ну, сфинксы с набережной. Хе-хе. начинать так точно мне какая, впрочем, разница… Юра, Витя, Саша, Наташа – 1 бес люди. Никакого тебе изыску… — скривился, точно в обиде, Бафомет Иванович. – А ведь быстро сто годов последовательно я в Питере не был. А, ладно, бес с ним! – махнул рукой Бафомет Иванович. – Ешьте-ешьте. Не стесняйтесь, ребятки.
Задумчиво витая в сизых клубах дыма, Бафомет Иванович улыбался своим мыслям вслух, а Яна, грустно вздыхая пред каждой свежей рюмкой, медленно, Но да допивала самогон.
— А чего-то вы ныне Сталиным заделались, дражайший? Ась? – хмельно улыбнулась она, глядя на Бафомета Ивановича.
Со стены улыбались, заключенные в красную рамку, сфинксы с Университетской набережной. Лица их, правда, походили на лица обыкновенных алкоголиков годов пятидесяти. И та самая цигарка в уголке рта… который ж он был, с цигаркой? Валечка? Сенька?! Мальборо. Импортные. «Курите, не отравитесь!»
Бред какой-то.
В углу, около шкафчика со стареньким магнитофоном, укрытым ажурной салфеточкой, дремало кукла совы в кокошнике и русском сарафане.
На шкафчике – обыкновенный чемодан. около пылилась машинка «Ундервуд».
«Дурдом какой-то. Они снова и того… сегодня точный хана!» – подумали в то же время Витя и Юра. Но жевали усиленно: приходится ж до смертью-то… что бы не так, может быть, обидный было. Интересно, тем не менее как убивать-то будут? медленно слишком На органы, точно, не иначе; верно вот кому, кому же только нужны проспиртованные их организмы…
— начинать что вы, товарищи, о нас такого скверного мнения. либо худо мы вас приняли? Невкусно?.. – вздохнула Яна, выпуская изо рта струйку серого дыма.
Витя подавился. Юра просто закурил…
— Расскажи им, Яночка, про житье-бытье наше, – привстал за стола Бафомет Иванович, поглядывая на богослужение на руке. – А около меня, увы, дела. стоит проведать Родю, как он там на ДЕ обосновался, между пирамид своих ненаглядных…
Бафомет Иванович нырнул в черное пальто, ухватил свою палка с серебряным грифоном и выпорхнул в окошко.
— Все в порядке. В полном, совершенном, абсолютном по-ряд-ке! – взмахнула добродушно руками веселая Яна. – да бывает на этом свете. Не всем же дальше своего клозета не видеть, ну. Радуйтесь, глупые. Вам повезло…
Комнату озарили золотистые вечерние лучи; скользнув по крышам соседних домов, они заглянули в пустые рюмочки и, переливаясь всеми цветами радуги в объятиях хрусталя, перебежали на золотистый толстый самовар.
— да что ж с нами будит А?!– взмолился Витя.
Юра, стараясь таиться незамеченным, объедался до отвала, едва успевая облизывать одну зa второй тарелки.
Яна усмехнулась и зажмурилась на опять теплом закатном солнышке, как кошка.
— Давайте лучше думать пить. Все-то вам, людишкам, объяснять до освещать надо. М-да… Не Нострадамусы вы, ой не Нострадамусы…

Картина третья

Когда закипел самовар и на столе возникли много румяных пирожков с повидлом, в коридоре раздались три коротких звонка. Яна умчалась открывать, и квартирка тогда же наполнилась женским истеричным визжаньем:
— Ой, Ян! Янка! Я тебе теперь такое, такое расскажу! – и раздались сдавленные рыданья.
— Ёшкин кот! В печенку! Вот… тварь! – приглушенно ответила Яна. – Проходи, Валюша. Не реви. немедленно мы с тобой на посошок…
Гостьей оказалась девчушка годов семнадцати, тощенькая, с торчащим из впалого живота окровавленным кухонным ножом. Веснушчатое ее лицо было заплакано, васильковые огромные глаза припухли от слез. Яна бережно вела ее под руку, приговаривая: «Это ничего, это не самое к тому же страшное… Это ничего».
Валюша только втихомолку скулила, оглядывая старые, облупившиеся обои в коммунальном коридоре.
В комнате Бафомета Ивановича на подоконнике уселся Витя. Глядел во двор, хмельно над чем-то хохотал, показывал пальцем и верещал:
— Юрк, а Юрка! Ой, не могу! Юрка сдох! Ян, ты знаешь!.. – и с этим отчаянным криком он неожиданно исчез зa окном; осталась только вечерняя синь, тихие белые звезды правда тени старых крыш.
Яна с блаженной улыбкой застыла на пороге комнаты:
— Дэбилы…
И Валюша улыбнулась.
Яна В любое время язвительно проговаривала термин «дебил» чрез «э», этой же участи подвергалось речение «прелесть». обыкновение вдобавок с институтских времен.
Когда Валюша уселась на синенькую табуретку, Яна налила в две рюмочки самогону, опосля чего многострадальная бутылка опустела очень и скользнула на пол, обиженно звякнув.
Подруги уже было подняли рюмки, как в квартиру еще позвонили. Три раза.
— Кого там паки черти принесли! – буркнула Яна.
А после пять минут вся дружная индустрия в лице Вити, Юры, Яны и Валюши полюбовно выпивала зa одним столом, уминая пирожки и беседуя о потустороннем бытьи. Витя и Юра, правда, были бледненькие и задумчивые, как мертвые дети.
— Вы, ребятки, поймите: дружба уже свихнулся, – деловито курила Яна, скучающе глядя на стол. – Это пройденный этап. Вы уже скончались, товарищи. Вчера утром. Чего ж в окно лезть?
Валюша захихикала:
— верно вы не бойтесь. Это даже по-своему приятно…
Яна поддакивала:
— А не нравится, да вас и не держит никто.
И, натянув на пальчики медицинские перчатки, а следом и маску, ушла в свою комнату. Сказала, мол, засиделась, пора и почтение знать. Трупы сами себя не вскроют.
Часы прокуковали полночь, и точный под двенадцатый крик деревянной птички в окно влетел веселый, желтоватый от лунного сиянья Бафомет Иванович. Правда, из Сталина он превратился в Пушкина. Взмахнув руками, Бафомет Иванович возвестил:
— Все спокойно..! В Древнем Египте.
И менее торжественно слез с окна. Потрепал зa волос Витю, пнул немного тростью Юру, промычал что-то. Усевшись зa стол, налил чаю и принялся рассказывать:
— Слушай старого черта, молодежь…. Был около меня племянник. Родя Самуилов… Ой, Валюша, это почто ж твой хахаль тебя да Родя египтолог был… разумеется прям в печень. начинать так точно ныне хотя упейся! Тебе освежить? Не? начинать как хошь… — Бафомет Иванович удивленно поцокал языком, точно пробуя что-то. – да вот. Пришел недавно раз ко мне Родион сюда, на Подъяческую, и говорит: дай, Иваныч, такой агрегат, что бы к пирамидам насовсем и ни рожи единой больше не видать. Не мог больше… Он, Родя, свихнулся. А конфеты в кульках и на том свете любит. «Сказки Перро» с Красной Шапочкой на фантике…
Здесь Бафомет Иванович трагически подъял очи к тверди потолка с облезшей лепниной, пустил слезу и, шумно отхлебнув из фляжки, продолжил:
— Предоставили ему… махину. Вертолет красный. да большой после неделю ко дворам пустая прилетела, сама по себе. А ныне Роди ни около одной пирамиды нет. Неделю обратно был. И пропал…
— И где ж его в настоящее время шарить – спросил Витя.
И воцарилась такая тишина, что было слышно, как бился в окно комар. В комнате возникла Яна: вся в крови, бес маски. Довольная, как черт, она улыбнулась и сказала:
— Бафомет Иванович! Ох и засиделись мы. В мире человечьем уже казаться двадцать годов прошло… А мы и не постарели! Я да общий только хорошею…
Приладив рыжую шевелюру, она задорно подмигнула Вите и Юре:
— начинать чего, пойдемте вскрываться?
— А чего и нет? – бравировал Юра. – Пойдем, Юрка.
Остановил их Бафомет Иванович, покачав головой.
— Первым делом водочки им. Для храбрости, – захохотал он, выудив за пазухи непочатую бутылку. – Это, ребятушки, весело, вскрываться-то, не бойсь.
Молчавшая Валечка неожиданно быстро куда-то засобиралась; сказав, что ее открывать не надо, мол, ей и с ножом в животе живется нормально, она повисла в воздухе и, обернувшись навозной мухой, вылетела в форточку.
Изрядно выпившие Юра и Витя, окосевшие, горланили частушки, а после и совсем пустились в пляс с не менее веселой, разудалой Яной…
Вскоре они отрешенно дымили на коммунальной желтой кухоньке, заботливо зашитые от шеи до брюха.
— Двадцать годов прошло… А все вдобавок день. Солнце вон светит! – радостно сказал Витя.
— Летнее, блин! – поддакнул Юра. – Весело живем.
И осветили лучи белобрысые одуванчики их голов. В квартирке находилась мертвая тишь и несло едким медицинским спиртом, дух которого смешивался с хлоркой — Яна начищала секционную.

Картина четвертая

Распахнулась дверь, и на кухню из комнаты прошествовал, опираясь на палка с грифоном, Бафомет Иванович, нежный и румяный, как пирог.
Во дворе раздалось трамвайное дребезжание.
Яна со скукой хлебала мучительный вероятно и с не меньшей скукой пускала облачка табачного дыма в форточку, как внезапно во дворе раздалось звук трамвайных колес.
— Пашка приехал! Трамвай с тово света! – взвизгнула Яна и побежала к входной двери…
— Ба..! нисколько себе! – улыбнулся Бафомет Иванович.
Павел Одичалов оказался щупленький, как кура, юный индивидуальность с серыми глазками. Были на нем черные рваные брюки, мятый рыжий фрак, а голову его с воодушевленно-поэтичным лицом венчала шапочка из алюминиевой фольги. Аккуратно ее поправив, Павел пояснил:
— Воруют, хитроумные, воруют мыслишки. От меня уже и самого чуть не ничто не осталось…
Одичалов прокинул стаканчик коньяка.
— А что же Родя? – спросил Бафомет Иванович.
— Родя очень ушел из бытья. зa самую гибель ушел… – заплакал Павел.
Яна перекрестилась, поглядев на потолок…
— Экой кенотаф он о ту пору ж тогда оставил, на Смоленском… Хе-хе! – ухмыльнулся Бафомет Иванович и чокнулся с Яной и Одичаловым.
Вздохнул, запыхтел задумчиво трубкой, и около него отчего-то задергался левый ус, черный, как деготь. Правый, белоснежно-седой, был покоен.
В окне показались парящие физиономии Вити и Юры.
— А это который – спросил Одичалов.
— А это свеженькие. Веселятся. что им, молодыми померли! – помахал рукой физиономиям Бафомет Иванович.
— да и я не быстро старый. Молодым надевать в высшей степени приятно, – ответил Одичалов и, поклонившись, ушел зa ручку с Яной Асмодеевной в секционную.
Нарезвившись, Юра и Витя приземлились зa питание со старенькой скатертью, а зa тонкой стеной хохотал трупный Паша Одичалов, разделываемый Яной Асмодеевной, и приговаривал:
— Ой, щекотно! Ой, Яночка, что ж вы делаете!
Голицына в отклик повизгивала и хохотала. Ей было явно весело.
А Бафомет Иванович снисходительно улыбался, потому что любил Яну Асмодеевну как родную дочку.
И не кончался летний день, и не заходило солнце.
Когда в дверь постучали и в коридорчике возник больной гробик с необъятной, распухшей Татьяной Сергеевной, Юра вытаращил глаза и, толкнув Витю в бок, пискнул:
— да это ж врачиха из психбольницы!
Витя ошалело покосился на Бафомета Ивановича:
— какой теперь год?
— Две тысячи шестнадцатый, – тайный ответил Бафомет Иванович.
Гроб, так сказать смутившись, поспешил укатиться к секционной комнате, где работала Яна Асмодеевна; дверь приветливо распахнулась, и смерть исчез.

Картина пятая

Витя и Юра поминутно пропадали в каких-то самых разнообразных мирах, а Кагда возвращались, беседовали на эту тему с Бафометом Ивановичем. Тот щурился, курил и рассказывал про свои приключения, а ребята ему – о своих.
Витя, например, гулял по оранжевому саду и держал маленького порхающего слоника, одна из ног которого была обвязана веревочкой.
И, некогда уйдя, Витя не вернулся.
Юра очутился в заброшенной психбольнице, где встретил свою мертвую мать: она плакала, в руках ее дрожащих была кастрюля. Она вечно причитала:
— Ой, как тяжко жить! Ой, как тяжко жить!..
Испугавшись, Юра умчался к Бафомету Ивановичу на Подъяческую.
Тот грустно его встретил:
— Вот и Яны нет. в настоящее время и один бес никого не найдет. мир сжимается, ни линия никого не найдем. Торопись, Юрка. На тебя около меня одна надежда, не пропади.
И выпили напоследок, не чокаясь.
В последние богослужение возраст Яна пропала, оставив записку, где сказала, что ночью звонил Родя, просил безотлагательно овладевать его обратно.
«П.С. если не вернусь после сутки, челобитная не позднее полуночи связаться ментально по инд. шифру аш-26-бэ-04-ка-19-цэ-94».
Не вернулась. И на соединительное звено да и не вышла. Телефон в коридоре молчал, задумчиво повиснув на стенке.
Бафомет Иванович отдал Юре персидский ковер-самолет одного мага, жившего семьсот годов назад.
Опустошенный и встревоженный, Юра полетел пропускать огромной радуги бес знает куда… Его заприметили сфинксы с набережной, раскаленные от солнца:
— Не вернется! – вздохнул Сенька.
— гораздо быстро ему… А психушек новых ох и настроили, ему хватит. жалеть паренька! – скривился Валечка, обмахиваясь хвостом…
гораздо ему, Юре, сейчас В какое новое, сверх-человечье мания Но это очень другая история.
— Время, стой! – крикнул Бафомет Иванович, взмахнув тростью.
И прошептал слезливо:
— Бросили черта-старика. Вот молодежь, а. И не позвонят ведь… Вот что мне в настоящее время со скуки производить Эх-ма, вновь одно и то же все, из века в век, тьфу. Чем в следующую тысячу годов заняться, я ума не приложу… Полечу, что ли, в Союз. Табак иссяк, а эту гадость я жечь не могу.
Выйдя в петербуржскую улочку, Бафомет Иванович скомандовал:
— Время, назад!
И ушел торчмя по Подъяческой, к Фонтанке. изображение его все мельчал и мельчал в лучах новорожденной красной зари, покамест очень не пропал, никем не замеченный, в толпе.
А лето тем не менее кончилось, и умерло солнце, вспыхнув белым пламенем.

[hide]Вот и лето прошло[/hide]