Радиосон


Мое. заблаговременно благодарность всем зa уделенные время и внимание.Тугодумов был поэт. Родни около него не было, и самолично Тугодумов утверждал, что он отродясь и не рождался, желание и что не индивидуальность он вовсе. Все, что только могло обретаться в этом мире, все что было в нем и все, что когда-либо будет, Тугодумов обратил в ямб с хореем.
Так, недавно раз приснился ему сон, в котором Тугодумов обратился невероятным великаном и стал ногами на крошечную Землю; и было все около немым, и гудел мир свою бессловесную песню. Подхватил ее Тугодумов, и сложил в буквы…
Заслышав Тугодумовский стих, слетела с орбиты Земля. Она понеслась задорным синим мячиком куда-то в бескрайние сияния, сбросив Тугодумова с себя к чертовой матери, как балласт.
Долго летел Тугодумов – год летел, два, три… Двадцать годов несся через немую черноту с редкими мелькающими звездами. Из черноты ему улыбалось – то с одной звезды, то с непохожий – круглое изнанка девочки, пущенной на фарш на далеком сером заводе.
Эта женщина была галлюцинацией, порожденной алкогольной абстиненцией Тугодумова одним тихим летним вечером. Она, почему-то полуседая, впорхнула в окно глухонемой квартиры на втором этаже; ее силуэтик проступал через сизый табачный дым, пускаемый Тугодумовым.
— Что такое предрасположение – спросила она Тугодумова, улыбаясь ему, как покойница.
Тот лишь только опустело уставился на нее, продолжая курить. кроме включил радиоприёмник и бесконечно слушал его шипение. при этом серые глазки Тугодумова бегали туда-сюда, а собственными глазами он мычал что-то, маловато похожее на слова, и счастливо улыбался куда-то ввысь, будто улыбался кому-то незримому…
Девочку звали Ульяна. Что же делала она? гомзила желтый знать лампы ложился на неясный волос ее голубых косичек, а сама она, отыскав в углу грустного пластмассового Буратино, уселась с ним забавлять около загаженной каким-то хламом печки. Косынка около Буратино была ситцевая, белая, в мелкие бледно-красные цветочки, как около душевнобольного. Ульяне казалось, что Буратино плачет, и она долго-долго укачивала его на руках. А после заплакала сама:
— Ты знаешь, Буратино умер.
— Значит, надо его похоронить… – улыбнулся Тугодумов.
Вечером, часов в шесть, они забрели в глухой, желтый дворик с покосившимся деревцем. Здесь было решено похоронить пластмассовую куклу в косынке. Тугодумов рыл могилку и насвистывал под нос какую-то задорную песенку. Косынка Буратино скользнула в размытую дождем землю.
— А в настоящее время и я хочу умереть! – расхохоталась Ульяна, Кагда они ехали в тихом, пустом трамвае с Тугодумовым.
— Зачем умирать, Ульяночка? – отвечал он, тряхнув медными кудрями.
Ульяна, продолжительно не думая, выдала: «Чтобы жить!», и в тот же миг распахнулись трамвайные двери, впуская духоту с улиц.
На закате Тугодумов отвел Ульяну зa ручку на завод, где их встретили статуи хмурых, тяжелых быков; казалось, что теперь усердие разорвет им ноздри. Махнув Тугодумову на прощание рукой, Ульяна тихо и постепенно для всех шагнула в мясорубку…
Тугодумов, как и прежде, спит на старой советской кровати, освещенный скупым вечерним синим светом, и нежный лунный знать гладит его лицо. Морщины его разгладились от дуновений легкого, счастливого сна, в котором синеволосая Ульяна в белом платьице и Буратино в шапочке идиота сидели на тусклой, крошечной звезде…
Тугодумову вдобавок предстоит проснуться, выглянуть в окно, включить радиоприемник. Окинуть взглядом солнечный летний микрорайон, короба желтых домов и небо, изрезанное линиями электропередач. Включить радиоприёмник, и, усевшись на пол, внимать его несмолкающий треск…

«У этой земли края нет.
Матерь меня не родила.
Мне не хранить до гробом опровержение –
Небо мне чертог и могила».

Эти болтовня напишет грубой рукой Тугодумов в свою синюю тетрадочку, и больше ни одна душа не будит глазеть в окно. Останется как только белоснежный шум, и останется лето, в котором В любое время будут Тугодумов, Ульяна и безмолвный пустой трамвай.