По ГОСТ


Моё. прежде причинность всем зa уделенные время и внимание.Серо-желтый дворик. заключительный майский день; безветренный зной, и белые тряпки на веревке дрожат от того, что тихонько неизвестный ржет.

— Товаа-а-рищи! Товарищи! Я сдохнул! Я… !

По двору наматывает истеричные круги мужичок бес рук. многовековой его заплатанный пиджак машет рукавами, как мясо – крыльями. А он все носится и орет. Что, мол, «издох Карлуша, поминай, как звали». И плачет, плачет слезами крокодильими. А после взял и ушел к себе в парадное.

Посмеялись все над дураком, и дальше живут себе: во дворе самовар поставили на питание деревянный, думать гоняют с сахаром вприкуску, газеты читают. Пляшут даже, под аккордеон, платками машут… испокон века около них такой рутина был хороший, людской, не то, что нынче. утешительный хоромы был.

Карлуша тожественный не чужд был чаю выпить; зубами зацепит чашку, и, голову запрокинув, опустошает, понемногу. Он даже водку да бить приноровился. А вечер тово дня он и носу не показывал совсем. Обиделся неужто…?

И окна его были совсем, очень пустые. Даже радио онемело.

— Ну, ничего, робятки. Перебесится конечно придет выше- Карлуша, гораздо денется. – сказала крепкая женщина Нюра в пестром халатике и белой косынке, шмыгая бородавчатым носом.
Удрученно покачала светлой головой молоденькая Люба. И прижала, как будто задумавшись, тонкую ладошку к белой щеке.

Чуть задышал ветерок где-то над ржавой крышей. жена Нюра черными бес знает от чего пальцами схватила «Правду». Колыхал «Правду» ветерок. И все над ней столпились, раскрыв рты… вечер плясали.

Утро было белым. Ели грязный пища с маслом подсолнечным, правда, вонючим каким-то. С солью ничего, вкусно. На работу всем идти. А Карлуша да и не выходил. Радио не включал.

— Пойдемте… начинать пойдемте! – дрогнул голосок Любы.

И распахнулась тут, долго скрипя, хлипкая дверь парадного.

Мимо самовара и распахнувшихся ртов проплыл пиджак. Буркнул:

— Сдохнул я. Пойду я на погост.

Тяжко вздохнув, махнул рукой так точно исчез зa черными воротами пиджак, и в коридоре двора – там, где начинался летний уличный знать – затихали усталые шаги Карлуши…

Люба сползла наземь и горько расплакалась. Тихенький сизый алкаш Саня посмотрел в небо:

— По ГОСТ.

— Чего? – фыркнула жена Нюра.

— По ГОСТ, говорю, помер. Тихо, не мешая. около нас да в государстве принято… Всех-то не счесть, блин. – распластался Саня на земле, упоенно глядя в небо.

Рассмеялась жена Нюра:

— А то ж… По ГОСТу!

И смеялся дворик желто-серый. И был пионер летний день, горячий и безветренный, и висело лениво на веревках белье.